История римских императоров от Августа до Константина. Том 5 От Веспасиана до Нервы (69–98 гг. н.э.) - Жан-Батист Кревье

которой подвергнется, если город будет взят, и видя, что долго он не продержится, задумал бежать – и сделал бы это, если бы жители, узнав о его намерении, не отговорили его самыми настоятельными просьбами. «Вы – наша надежда, пока город держится, – говорили они, – и наше утешение, если он падет. Вам не подобает ни бежать от врагов, ни бросать друзей. Вы вселили в нас мужество, явившись сюда, – отняли бы его, уйдя». Такие мольбы, конечно, могли заставить его отказаться от решения, которое и не должно было бы приходить ему в голову. Однако он сопротивлялся и даже попытался обмануть жителей Иотапаты, убеждая их, что сможет помочь им больше, находясь за стенами. Но они не поддались на эти красивые слова, и Иосиф, частично по доброй воле, частично поневоле, остался с ними.

На сорок седьмой день осады перебежчик сообщил римлянам, что защитников осталось мало, они измотаны, а под утро, измученные усталостью, часовые обычно засыпают, так что в эти часы город легко захватить. Веспасиан воспользовался советом, и по его приказу Тит, его сын, во главе отряда войск, бесшумно подошел к стене к четвертой страже ночи. Он взобрался первым, за ним последовали многие офицеры и солдаты. Застав стражу спящей, они без сопротивления вошли в город и мгновенно овладели им. Затем они открыли ворота армии, которой оставалось только убивать и грабить. Римляне не потеряли бы ни одного человека при взятии Иотапаты, если бы центурион по имени Антоний не поверил опрометчиво словам одного иудея, просившего пощады, и тот, воспользовавшись его доверчивостью, не поразил его мечом. Победители перебили всех, кто мог носить оружие, пощадив лишь женщин и детей. Число пленных составило тысячу двести; количество погибших как во время осады, так и при разграблении города, Иосиф оценивает в сорок тысяч. После разграбления Веспасиан приказал поджечь город. Захват Иотапаты историк датирует 1-м числом месяца Панема, частично соответствующего нашему июлю.

Я до сих пор удивлен, во имя чести Иосифа, что он нигде не появлялся в страшный момент взятия города, которым управлял, и что его нашли лишь после решения дела, спрятавшимся в пещере, куда он отправился, чтобы обезопасить свою жизнь. Он проявил большую осторожность, чтобы скрыться от врагов в первой суматохе, и, обнаружив глубокий колодец, соединенный сбоку с просторной и широкой пещерой, спустился туда и оставался там в тишине с сорока людьми, которых там нашел, и с хорошими запасами всего необходимого для жизни. Поскольку он знал, что его разыскивают, и что римляне крайне желали заполучить его под свою власть, он выходил две ночи подряд, чтобы попытаться сбежать через какое-нибудь место и добраться до одного из городов Галилеи. Но охрана была настолько бдительной, что он не смог осуществить свой замысел и был вынужден вернуться в пещеру. На третий день женщина, укрывшаяся в том же убежище, была схвачена и выдала его: и тут же Веспасиан отправил двух трибунов, чтобы предложить ему сохранить жизнь, если он сдастся.

Иосиф не решался доверять данным ему обещаниям: и Веспасиану пришлось настоятельно убеждать его через третьего трибуна, своего знакомого и друга по имени Никанор, который представил ему, что если римский полководец желает его смерти, то он в его власти: но что он ценит его добродетель и не имеет иного намерения, кроме как спасти храброго человека, который не заслуживает гибели. Когда Иосиф все еще колебался, солдаты, сопровождавшие Никанора, потеряли терпение и стали угрожать завалить пещеру и развести у входа большой огонь. В этот момент Иосиф рассказывает, что вспомнил сны, через которые Бог открыл ему будущие бедствия иудеев и последовательность римских императоров: и чтобы придать вес своим словам, он смело объявляет себя не только знатоком древних пророчеств своего народа, но и толкователем снов и разгадчиком таинственных загадок, под которыми Богу иногда угодно скрывать истину, которую он возвещает. Итак, впав, как он утверждает, в сверхъестественное вдохновение, он тайно вознес к Богу такую молитву:

«Великий Боже, поскольку Ты решил наказать Свой народ, поскольку фортуна полностью перешла на сторону римлян, мне не остается иного служения, кроме как провозглашать Твои decrees о будущем, которые Ты мне открыл. Я подчиняюсь римлянам, соглашаюсь жить: и беру Тебя в свидетели, что я отделяюсь от своего народа не как предатель, но чтобы повиноваться Твоим повелениям».

После этой молитвы [в которой Иосифу, пожалуй, можно было бы обойтись без упоминания фортуны], он пообещал Никанору последовать за ним.

Но ярость тех, кто был с ним в пещере, едва не лишила его возможности выполнить свое обещание. Это были отчаявшиеся люди, для которых смерть казалась слаще, чем жизнь, дарованная римлянами. Когда они увидели, что Иосиф склоняется к сдаче, они окружили его.

«Воистину, – воскликнули они, – вот великий позор для законов наших отцов, для этих святых законов, установленных самим Богом, который дал иудеям души, возвышающиеся над страхом смерти. Ты любишь жизнь, Иосиф, и можешь решиться купить ее ценой своей свободы! До какой степени ты забываешь себя! Неужели ты не помнишь, скольких иудеев ты убеждал своими речами предпочесть смерть рабству? Ах! Напрасно тебе приписывали двойную хвалу – мужества и благоразумия. Достойно ли благоразумного человека – доверять врагам? Достойно ли мужественного – принимать от них жизнь, даже если бы ты был уверен в ее сохранении? Если фортуна римлян ослепила тебя, нам надлежит хранить славу нашей родины. Мы предложим тебе наши руки и мечи. Соглашайся или отказывайся – это неважно. У тебя есть выбор лишь между смертью как вождя иудеев или как предателя».

С этими словами они обнажили мечи и показали, что готовы пронзить его, если он сдастся римлянам.

Несмотря на столь настоятельную угрозу, Иосиф остался при своем решении; и, если верить ему, его мотивом было не сохранение жизни, но мысль, что он станет виновен в неверности Богу, если умрет, не исполнив пророческого служения, возложенного на него. Тогда он произнес долгую речь перед этими неистовыми людьми: и философскими доводами [как он сам их называет], попытался тронуть их «бронзовые сердца». Он доказал им, что самоубийство есть неблагодарность и нечестие перед Богом.

«Если человек, – сказал он, – прячет или уничтожает вверенное ему другим человеком имущество, он несправедлив: но может ли считаться невинным тот, кто изгоняет из своего тела душу, вложенную в него Богом?»

Он показал им блаженство небес как награду для тех, кто ждет Божьего повеления, чтобы вернуть Ему свою душу; и, напротив, ад – как кару для безумцев, чьи руки поднялись на преступное насилие над собой. Впрочем, блаженство, которое он обещает праведникам, смешано с пифагорейскими идеями, согласно учению фарисеев; и он предполагает, что души праведников, побыв некоторое время в высших небесах, возвращаются на землю, чтобы оживить чистые и непорочные тела. Он завершил все эти долгие рассуждения заявлением, что решил не становиться предателем самого себя, и что если уж погибать, то лучше от руки другого, чем от своей собственной.

Эта речь лишь разъярила людей, которых слепое безумие сделало глухими к разуму. Они приготовились убить Иосифа и, с мечами в руках, напали на него со всех сторон. Однако его усилия, властный взгляд и остаток уважения, который они не смогли отбросить перед своим вождем, удержали их удары.

Но опасность не миновала: и Иосиф, не надеясь более победить их упорную ярость, принял рискованное, но единственно возможное в тех обстоятельствах решение, вверяя успех Божьей защите.

«Раз уж мы решили умереть, – сказал он, – давайте хотя бы избежим гнусного убийства и не будем навязывать каждому печальную необходимость убивать себя. Бросим жребий. Первый, на кого он падет, будет убит следующим, и так до конца. Мы все умрем, но никто не запятнает